Театр «Старый дом» представил на суд зрителей результат масштабного международного проекта — спектакль «Один день что три осени», поставленный китайским режиссером Дин Итэном по роману современного китайского писателя Лю Чжэньюня.
Ради искусства и российско-китайской дружбы театр «Старый дом» совершил художественный подвиг.
Во-первых, радикально перемонтировав свое театральное пространство: сценический подиум развернулся перпендикулярно своему обычному положению и простерся вдоль всего зрительного зала, отхватив у него изрядное количество посадочных мест.
Во-вторых, махнув рукой на коммерческую составляющую предприятия, смирившись с его заведомой нерентабельностью. Искусство важнее. Редкую возможность наблюдать сие русско-китайское чудо получат лишь 50 счастливчиков за один спектакль. И то если очень заранее побеспокоятся о билетах.
В-третьих, перемонтировав «переживательный» способ существования психологического русского театра и сплавив его с совершенно другой природой китайского театра. А заодно показав безграничность потенциала актеров «Старого дома» в освоении непривычного театрального языка.
И, наконец, перемонтировав зрителей, которые привыкли сортировать свои впечатления на «верю» и «не верю», но не спасовали, столкнувшись с совершенно другими ключами: «вижу-слышу-воспринимаю». Восприняли, правда, не все… Дело вкуса!
В чем «Старый дом» остался верен себе, так это в готовности к экспериментам. А еще — в тенденции «просвечивать» известные сюжеты и тексты, обнаруживая в них новые смыслы и прочтения. В этом методе они с китайским режиссером совпали идеально. Дин Итэн взял современный сюжет романа популярного китайского автора с семейной сагой в основе и «просветил» его с помощью традиционного китайского театра.
Название и романа, и спектакля «Один день что три осени» — это известная китайская идиома, означающая долгое течение времени в ожидании чего-то или кого-то важного. Эта глубокая философская метафора — ключевая для спектакля. Хотя в основе сюжета — простая жизненная история, возможно, даже тривиальная. Она повествует о человеке, всю жизнь винившем себя в смерти матери; о его семье, долгом жизненном пути, любви, тоске, переживаниях и, в итоге, переосмыслении взгляда на все житейские трудности. С течением времени они перестают казаться столь травмирующими и даже комически переосмысливаются. Время стирает боль. Такая история могла случиться в любой стране, независимо от национальной идентичности. Но она произошла в Китае, инкрустировалась китайским колоритом и магическим реализмом (это когда мистика и магия подаются как повседневность) и обрела сценическую версию в Новосибирске, подружив русский театр с пекинской оперой.
Традиционная пекинская опера — явление достаточно самобытное и для русского уха необычное. Кроме пения высоким, пронзительным тембром, в ней всегда присутствует декламация, пантомима, акробатика, танцы, яркие маски и костюмы, строгая условность и закрепленность жеста, грима, движений. Ну, прям совсем не про русский театр! Китайский режиссер и не ставил перед собой цель воспроизвести в чистом виде китайскую театральную традицию. Она присутствовала в спектакле, но в актуализированном виде, как основа для современной прошивки. Однако в спектакле отчетливо ощущался национальный колорит: китайские костюмы и маски, аутентичная обувь, грим, прически, китайская речь и интонации (большой респект актерам, одолевшим тексты на китайском языке), и настоящий китайский барабан, привезенный из Китая. Барабан – этот обязательный «скелет» китайского театра, является контрапунктом происходящего, задает ему ритма, динамики и драматизма. И если он ненадолго смолкнет, а неспешное, местами медитативное течение действия, протяженностью 2 часа 40 минут без перерыва, ненароком введет зрителя в состояние легкого транса, барабан им в помощь! Главное, не свалиться со стула от неожиданности, когда специально освоивший технику игры актер Дмитрий Иванов вдруг громоподобно сотрясет мембрану барабана прямо над вашим ухом.
Еще одно очевидное присутствие в постановке китайской традиции — значимость и символизм физического действия. В отличие от русской школы, где слово и внутренние мотивы определяют физическое действие, здесь важнее внешние проявления, выражение героя через пластику, позу, жест. По наблюдению Ларисы Чернобаевой, исполнительницы сразу трех ролей, в русском театре образ персонажа создается от внутреннего к внешнему, в китайском — наоборот, от внешнего к внутреннему. На наш русский взгляд, шесть актеров, которые сыграли в спектакле пару десятков ролей, проделали невероятную работу и блестяще освоили новую для них эстетику и приемы. Но лукавый взор Станиславского все же проглядывал сквозь китайскую ауру, нашу-то школу не спрячешь, как мяч в портфеле. Психологизм тонко чувствующей русской души упорно прорывался через выверенные движения и стандартизированные китайские жесты.
Отдельное внимание хочется уделить впечатляющей визуальной среде, которую создал художник Лю Кэдун. Объемное и многоплоскостное пространство создает 3D-эффект полного физического погружения. Современные медиатехнологии его подчеркивают и усиливают. Со всех четырех сторон зрителей окружают элементы декораций: прямо перед ними — длинный и высокий подиум с люками, куда и откуда актеры то и дело ныряют и выныривают, как бы маневрируя между верхним и нижним мирами; подиум с двух сторон ограничен экранами, они — тоже часть мира, настроения, подтекстов; задник — черный стеклянный атриум, пространство за ним тоже игровое. Задник то высвечивается, то затемняется и превращается в зеркальную поверхность, отражающую декорации, которые меняются на четвертой стене, за спинами зрителей. Благодаря мастерской работе художника по свету Евгения Гинзбурга, практически открытая со всех сторон сценическая площадка зонировалась по ходу действия, позволяя динамично перемещать его во времени и пространстве.
Симбиоз российского и китайского театра дал достаточно любопытный результат — красочный, эстетичный, пряный, в общем, достойный того, чтобы изучить потенциал такого межкультурного диалога повнимательней. Жаль, что из-за малой вместимости зала этот эксперимент будет не всем доступен. Одна надежда на уже имеющийся у «Старого дома» опыт создания киноверсий спектаклей. Если все же не удастся попасть на спектакль, не отчаивайтесь! На крайний случай, просто попробуйте после окрошки съесть утку по-пекински…
Текст: Ольга Рахманчук
Фото: архив пресс-службы театра «Старый дом»
Ради искусства и российско-китайской дружбы театр «Старый дом» совершил художественный подвиг.
Во-первых, радикально перемонтировав свое театральное пространство: сценический подиум развернулся перпендикулярно своему обычному положению и простерся вдоль всего зрительного зала, отхватив у него изрядное количество посадочных мест.
Во-вторых, махнув рукой на коммерческую составляющую предприятия, смирившись с его заведомой нерентабельностью. Искусство важнее. Редкую возможность наблюдать сие русско-китайское чудо получат лишь 50 счастливчиков за один спектакль. И то если очень заранее побеспокоятся о билетах.
В-третьих, перемонтировав «переживательный» способ существования психологического русского театра и сплавив его с совершенно другой природой китайского театра. А заодно показав безграничность потенциала актеров «Старого дома» в освоении непривычного театрального языка.
И, наконец, перемонтировав зрителей, которые привыкли сортировать свои впечатления на «верю» и «не верю», но не спасовали, столкнувшись с совершенно другими ключами: «вижу-слышу-воспринимаю». Восприняли, правда, не все… Дело вкуса!
В чем «Старый дом» остался верен себе, так это в готовности к экспериментам. А еще — в тенденции «просвечивать» известные сюжеты и тексты, обнаруживая в них новые смыслы и прочтения. В этом методе они с китайским режиссером совпали идеально. Дин Итэн взял современный сюжет романа популярного китайского автора с семейной сагой в основе и «просветил» его с помощью традиционного китайского театра.
Название и романа, и спектакля «Один день что три осени» — это известная китайская идиома, означающая долгое течение времени в ожидании чего-то или кого-то важного. Эта глубокая философская метафора — ключевая для спектакля. Хотя в основе сюжета — простая жизненная история, возможно, даже тривиальная. Она повествует о человеке, всю жизнь винившем себя в смерти матери; о его семье, долгом жизненном пути, любви, тоске, переживаниях и, в итоге, переосмыслении взгляда на все житейские трудности. С течением времени они перестают казаться столь травмирующими и даже комически переосмысливаются. Время стирает боль. Такая история могла случиться в любой стране, независимо от национальной идентичности. Но она произошла в Китае, инкрустировалась китайским колоритом и магическим реализмом (это когда мистика и магия подаются как повседневность) и обрела сценическую версию в Новосибирске, подружив русский театр с пекинской оперой.
Традиционная пекинская опера — явление достаточно самобытное и для русского уха необычное. Кроме пения высоким, пронзительным тембром, в ней всегда присутствует декламация, пантомима, акробатика, танцы, яркие маски и костюмы, строгая условность и закрепленность жеста, грима, движений. Ну, прям совсем не про русский театр! Китайский режиссер и не ставил перед собой цель воспроизвести в чистом виде китайскую театральную традицию. Она присутствовала в спектакле, но в актуализированном виде, как основа для современной прошивки. Однако в спектакле отчетливо ощущался национальный колорит: китайские костюмы и маски, аутентичная обувь, грим, прически, китайская речь и интонации (большой респект актерам, одолевшим тексты на китайском языке), и настоящий китайский барабан, привезенный из Китая. Барабан – этот обязательный «скелет» китайского театра, является контрапунктом происходящего, задает ему ритма, динамики и драматизма. И если он ненадолго смолкнет, а неспешное, местами медитативное течение действия, протяженностью 2 часа 40 минут без перерыва, ненароком введет зрителя в состояние легкого транса, барабан им в помощь! Главное, не свалиться со стула от неожиданности, когда специально освоивший технику игры актер Дмитрий Иванов вдруг громоподобно сотрясет мембрану барабана прямо над вашим ухом.
Еще одно очевидное присутствие в постановке китайской традиции — значимость и символизм физического действия. В отличие от русской школы, где слово и внутренние мотивы определяют физическое действие, здесь важнее внешние проявления, выражение героя через пластику, позу, жест. По наблюдению Ларисы Чернобаевой, исполнительницы сразу трех ролей, в русском театре образ персонажа создается от внутреннего к внешнему, в китайском — наоборот, от внешнего к внутреннему. На наш русский взгляд, шесть актеров, которые сыграли в спектакле пару десятков ролей, проделали невероятную работу и блестяще освоили новую для них эстетику и приемы. Но лукавый взор Станиславского все же проглядывал сквозь китайскую ауру, нашу-то школу не спрячешь, как мяч в портфеле. Психологизм тонко чувствующей русской души упорно прорывался через выверенные движения и стандартизированные китайские жесты.
Отдельное внимание хочется уделить впечатляющей визуальной среде, которую создал художник Лю Кэдун. Объемное и многоплоскостное пространство создает 3D-эффект полного физического погружения. Современные медиатехнологии его подчеркивают и усиливают. Со всех четырех сторон зрителей окружают элементы декораций: прямо перед ними — длинный и высокий подиум с люками, куда и откуда актеры то и дело ныряют и выныривают, как бы маневрируя между верхним и нижним мирами; подиум с двух сторон ограничен экранами, они — тоже часть мира, настроения, подтекстов; задник — черный стеклянный атриум, пространство за ним тоже игровое. Задник то высвечивается, то затемняется и превращается в зеркальную поверхность, отражающую декорации, которые меняются на четвертой стене, за спинами зрителей. Благодаря мастерской работе художника по свету Евгения Гинзбурга, практически открытая со всех сторон сценическая площадка зонировалась по ходу действия, позволяя динамично перемещать его во времени и пространстве.
Симбиоз российского и китайского театра дал достаточно любопытный результат — красочный, эстетичный, пряный, в общем, достойный того, чтобы изучить потенциал такого межкультурного диалога повнимательней. Жаль, что из-за малой вместимости зала этот эксперимент будет не всем доступен. Одна надежда на уже имеющийся у «Старого дома» опыт создания киноверсий спектаклей. Если все же не удастся попасть на спектакль, не отчаивайтесь! На крайний случай, просто попробуйте после окрошки съесть утку по-пекински…
Текст: Ольга Рахманчук
Фото: архив пресс-службы театра «Старый дом»