В жаркий, очень жаркий июньский день на сцене Сибирского камерного театра мела метель. Она была настолько осязаема, что даже в этакий зной впору было поежиться. И всего-то колыхались легкие белые ткани, подсвеченные приглушенным светом, мерцали зыбкие тени да завывал с подсвистом ветер. А на столе лежал покойник… и от этого тоже было как-то зябко.
Умение минимальными средствами создавать удивительно атмосферные спектакли стало практически визитной карточкой театра. Таков удел частных театров, не имеющих счастья вкушать бюджетного пирога и создавать пышные, богатые, многолюдные постановки. В таких, камерных, минималистических постановках есть, безусловно, своя прелесть. И, нужно сказать, ограниченность средств очень подстегивает фантазию режиссера, заставляя вытаскивать из имеющихся все возможное и невозможное. В этом театр изрядно поднаторел. Очарование нового спектакля театра, посвященного дню рождения Пушкина, было мрачноватым, но загадочно-атмосферным и гипнотически затягивающим. Для него Полина Гнездилова выбрала три из пяти наиболее драматичных и сумрачно-мистических рассказов из «Повестей покойного Ивана Петровича Белкина» А. С. Пушкина, создав довольно цельную и атмосферную инсценировку. Оживший Иван Петрович Белкин восстал, чтобы напомнить миру и оживить истории, якобы написанные его рукой, но рукой Александра Сергеевича.
Всего три занятых в спектакле актера отлично замещали весь немаленький перечень персонажей, задействованных в литературном первоисточнике: беспроигрышный, способный украсить собой любой спектакль Константин Телегин, большой мастер кукольных дел Екатерина Ваколюк и потрясающая, яркая, разноплановая Ольга Солдатова, которая была прекрасна и в роли охающей хлопотуньи нянюшки, и в безголовом в буквальном смысле слова гарцующем гусаре, и в облике нежно любящего, сокрушенного отца-станционного смотрителя, и во всех других. Все актеры пластично перевоплощались во множество разнохарактерных персонажей безотносительно к гендерной принадлежности, используя для этого технику не только драматического, но и кукольного театра.
Иногда граница между людьми и куклами стиралась: характерные кукольные лица-маски, как будто грубо вытесанные из дерева несколькими точными движениями, были продолжением людей, а люди — продолжением кукол. Это мистическое соединение тоже поддавало ощущение морока и ирреальности происходящего. Объединенные актерами и персонажами Белкина и его старой нянюшки сюжеты бесшовно перетекали друг в друга, как будто растворялись и истаивали в беспроглядной снежной мгле. Многофункциональные белые ткани — то метель, то лес, то интерьер, мастерский инфернальный свет, проекции на тканях, прекрасно подобранная музыка — все это погружало зрителя в странное обаяние этих мрачноватых историй. И если пушкинские рассказы, глубоко гуманистические в своей основе, все же оставляют по прочтении некоторое умиротворение, просветление, ощущение светлой грусти и местами даже иронии, то режиссер в большей степени сконцентрировал свое внимание на неотвратимости судьбы, экзистенциальности человеческого бытия, теме выбора и ответственности за свои поступки.
Таково оно, наше глубоко рефлексирующее молодое поколение, имеющее, безусловно, право на собственное прочтение и акцентуацию бессмертной классики. На то она и классика, чтобы быть всегда актуальной и рождать в разные времена разные векторы восприятия и осознания. Вдумчивый зритель определенно не останется равнодушным к этому опыту, найдет созвучные настроению спектакля струны внутри себя и, выйдя на улицу, порадуется лету, солнцу, теплу и надежде. Благо, зима еще не скоро!
Текст: Ольга Рахманчук
Фото: Виктор Дмитриев