«Колокол — это молитва в бронзе. Его звон — это голос русской души, которая тоскует по небу». Архимандрит Иоанн (Крестьянкин)
Новосибирскому музею колокольного звона, единственному в своём роде за Уралом, в этом году исполняется 30 лет. Алексей Талашкин, руководитель Сибирского центра колокольного искусства, при котором находится музей, — ключевая фигура колокольного движения Сибири, профессиональный звонарь, учёный-кампанолог, кандидат искусствоведения, член Союза журналистов России и Русского географического общества. Мы побывали в музее, расположенном у храма во имя Михаила Архангела, и поговорили с Алексеем о колокольном искусстве, его значении для русского человека, о профессии звонаря, о божественном призвании и его личном пути в профессию.
Кроме неизгладимого впечатления от нескольких сотен экспонатов Новосибирского музея колокольного звона, среди которых — редкие сибирские колокола, посещение музея заставит вас прислушаться, как отзывается колокольный звон в вашей душе. И если ваши струны завибрировали, вы можете подняться на настоящую звонницу и позвонить в колокола, как настоящий звонарь. Так когда-то в юности завибрировали струны души Алексея Талашкина. Хотя первый колокол, в который он ударил, был воображаемый.
Фото: Ольга Рахманчук
Алексей, для русского человека, как и для русской культуры в целом, колокольный звон имеет особенное значение. Почему?
Значимость колоколов русские художники, писатели, поэты, режиссёры во все времена ощущали и так или иначе обращались к этой теме. У Есенина, например, в каждой строке всё звенит: «Небо — как колокол, месяц — язык…», удивительная картина Левитана «Вечерний звон», колоколов и не видно, а звон есть, колокольный звон у русских композиторов — Глинки, Рахманинова, Мусоргского… Это же не просто богатство обертонов, интонаций, мощный звуковой массив, это символ русской души, голос Родины. В нашей русской душе колокол как-то по-особому отзывается. У меня в голове возникает образ простого мужика, который в храм-то ни разу не ходил, а услышит колокольный звон, что-то у него внутри шевелится, как-то он по-другому себя ощущает, ведёт себя по-другому… Даже сам вид колокола влияет! Мы как-то в Томской области привозили колокола, чтобы поднять на колокольню в старинный храм. Он уцелел, а колоколов люди не слышали уже лет 80. Расставили мы эти колокола на земле, они ещё ни одного звука не издали. Смотрю, народ стекается, на инвалидной коляске везут человека, бабушки пришли, колокола целуют и плачут. Наш батюшка, игумен отец Владимир, говорит, что звон может пробить корку человеческого сердца. Даже самую чёрствую.
Колокола присутствуют и в западноевропейской культуре. Но мне кажется, такого глубокого символизма и духовного наполнения колокольного звона у них нет. Это так?
Вот интересно, на Западе вроде бы опыт литейного дела и использования колоколов на 600 лет старше, чем у нас. Но у них они скорее приобрели утилитарное значение: хозяйкам тесто месить — колокол звонит, улицы подметать — колокол звонит, лавки пивные открылись — колокол звонит, бегите скорее, а то закроются, ну и тому подобное. А церковный звон у них вообще примитивный. У нас русский колокол тысячи лет озвучивал всю жизнь наших предков — рождение, венчание, смерть, праздник, горе, торжество, война, победа. На Руси люди так полюбили колокольный звон, что это переросло своё бытовое назначение, стало чем-то большим, важным. Бытовое использование колокола не приветствовалось. Колокол не мессенджер, если батюшке нужно позвонить, чтобы сторожа позвать, который куда-то запропастился, это пресекалось. А вот звон для молитвы, для просвещения, для спасения души — это другое дело. Колокольный звон стал на Руси искусством.
А что делает колокольный звон искусством?
Ну, что такое искусство вообще? Наверное, мастерство, хотя не всякое мастерство — искусство. Ещё до революции спорили, колокольный звон — это музыка или нет? Колокольня — это музыкальный инструмент или нет? С одной стороны, вроде бы там есть признаки музыки: темп, ритм, высотные соотношения звуков. Стены колокольни — как корпус музыкального инструмента с лестницами, перекрытиями, балками, а ещё — тяги, пульты, — это всё внутренние части инструмента, а колокола — его звучащие части. В итоге пришли к выводу, что это музыка, но особая, музыкальный инструмент, но особый, и его нужно осваивать, как любой другой. Но искусство, наверное, заключается не только в том, чтобы в совершенстве овладеть техникой, ритмами, тембрами. Звонарь должен их раскрасить, вложить туда сердце. И обязательно ещё один компонент, который присущ, наверно, только этому инструменту, без него колокольное искусство невозможно, — это молитва. Чтобы сыграть какую-нибудь польку, вам необязательно входить в молитвенное состояние. А здесь — это просто необходимая составная часть. Поэтому, наверное, всё в совокупности.
«Умение выразить разные смыслы, русский характер, торжество русской православной церкви — это и делает колокольный звон искусством».
Как люди приходят в это искусство? Может ли каждый, кто захочет, стать звонарём?
Наверное, каждый звонарь скажет о себе так: Господь привёл. Потому что даже если мысль возникает научиться в колокола звонить, значит, её кто-то вкладывает в наше сердце и разум. А когда человек становится звонарём? Если один раз ему показали, как звонить, и он через пять минут пошёл на богослужение, он вроде бы уже и звонарь. А если человек и год, и два учится, но не решается идти в храм и вообще даже прикасаться к колоколам боится, хотя он технически может быть даже и виртуоз, звонарь он или нет? Поэтому тут вопрос открытый. В каждом деле есть свой уровень мастерства. Просто нажать на верёвки и собрать звон — это один уровень, и его можно достичь достаточно быстро. Когда к нам в музей приходят посетители, мы с ними после каждой экскурсии вместе звоним в колокола. Некоторым это легко даётся. Но чтобы какие-то смыслы выразить, достичь глубины, успокоиться, нужно время. Для многих звон — это состояние стресса, потому что они понимают: их, с одной стороны, люди слышат, с другой стороны, они — участники богослужения. Это сковывает. Чтобы их разжать, нужны годы. Телесность напрямую связана с колокольным звоном, потому что колокольный звон рождается внутри человека и через тело проходит. И если тело зажато, то и звон будет зажат. У меня, например, около 10 лет ушло, чтобы я внутренне успокоился и расслабился.
Твоё театральное прошлое помогло тебе в твоём новом обретении?
Очень! Я столько раз благодарил всех, кто помогал мне учиться! Через театр Господь меня привёл на колокольню. Я учился в Москве на режиссёра театра пантомимы и пластической культуры. Я понял, что золотое правило актёра пантомимы на 100% совпадает с золотым правилом церковного звонаря: все части тела должны двигаться по отдельности при минимальном напряжении. Когда я это осознал, я так обрадовался, что и мой педагогический опыт (я ещё закончил факультет педагогики и психологии детства в нашем педагогическом университете), и театральный опыт — всё сложилось для того, чтобы я сюда пришёл. Я и сам о себе что-то узнал новое, и помогал братьям и сёстрам-звонарям, потому что все зажимы в теле сейчас вижу и помогаю их разжать. И то, на что у меня годы уходили, у моих учеников, надеюсь, уходит хотя бы за месяцы.
А как случилось, что ты из режиссёра театра пантомимы пришёл к звонарскому делу?
Во время учёбы я совершенно случайно попал на роль семинариста Хомы из «Вия» Гоголя. Роль вообще мне не предназначалась, видимо, Господь отстранил человека, для которого она была написана. По сценарию там и текста не было, под меня его переписали, потому что у меня был КВНовский опыт, и режиссёр решил сделать сцену на стыке пластического и драматического театра. И вот я беру эти листочки, этот странный текст, Господи, думаю, что это такое? А это — 90-й псалом, который я вижу первый раз в жизни. Атмосфера сгущается, Панночка нападает, откуда-то сверху спускается верёвка, и я звоню в колокол. Воображаемый. И в этот момент со мной что-то произошло, что-то очень важное, что трудно объяснить… Это так на меня повлияло, что я после окончания института эту сцену целый год пересматривал, через день. Меня тянуло вновь испытать эти эмоции, как преступника тянет на место преступления. Я вызревал, вызревал, а потом пришёл сюда, в школу звонарей. Так и остался.
Ты известен как большой подвижник колокольного искусства в Сибири, кажется, что с тебя всё здесь и началось. Это так?
Без подвижничества не получается. Новосибирской школе звонарей в следующем году исполняется 30 лет, а начинала её Лариса Дмитриевна Благовещенская, кандидат искусствоведения, музыковед, кампанолог (учёный, который изучает колокола). Она начала заниматься колоколами с 1969 года, ещё будучи студенткой Новосибирской государственной консерватории. Первая в Советском Союзе защитила диссертацию по колокольной теме. Но тогда это особо никому не было нужно. Да и фамилия у неё не очень подходящая, она досталась ей от её дедов-прадедов, священников. Видимо, поэтому ей ходу особо не давали. Благовещенская пришла к батюшке, и тот нашёл ей дело — помогать через русскую православную культуру заключённым, такое послушание было у нашего храма. А восемь лет спустя, получается — 22 года назад, я пришёл к ней в школу звонарей, хотя обучение уже началось, и она меня брать не хотела. Я быстро всех догнал и уже через год Лариса Дмитриевна мне объявила: «Ну всё, дружочек, со следующего года ты — преподаватель!». Ей нужно было кому-то передать своё дело. И хотя мне ещё многому нужно было научиться, мне казалось, я не имел права отказаться. Я учился, уже будучи преподавателем.
«Сейчас у нас накоплен огромный опыт. Есть музей, мы сами научились отливать колокола, преподавать, проводим курсы для иногородних в Барнауле, в Колывани, в Чите, мы сотрудничаем с братьями из Иркутска, Томска, Кемерово, Красноярска, Барнаула, Омска. Сейчас вот собираемся, грузим колокола и едем в Тюмень. Перед нами огромное пространство Сибири, нам нужно восстановить утерянное, она ждёт от нас этого».
Как вообще в Сибири обстоит дело с изучением и хранением колокольного наследия?
Да никто особенно за это не берётся. Лариса Дмитриевна первой подняла тему изучения колоколов Сибири, я пошёл по её стопам и продолжил это дело, вот диссертацию защитил. Интерес у многих есть, но ни у кого нет никакой стратегии, никакого плана, дальше полугода никто ничего не может выстроить. Мы же думаем о том, что сделать дальше, как сохранить и приумножить наше культурное колокольное наследие, как найти новые сведения. Это очень интересно — открывать какие-то неизведанные берега. На карте колокольной Сибири много белых пятен, куда ни пойдёшь, чувствуешь себя первооткрывателем. Мне сегодня брат-звонарь из Красноярска говорит, что вот в Дудинке есть старинный колокол. Фото шлёт. Я гуглю, где эта Дудинка находится, это, считай, у белых медведей по соседству, Красноярский край. А где-то ещё один колокол нашёлся… Я думаю, нужно создать какое-то соглашение, что ли, между руководителями региональных школ, чтобы каждый звонарь, который куда бы ни поехал, если увидит старинный колокол, сфотографировал его, записал голос, местонахождение и передал эту информацию нам, для того чтобы мы его идентифицировали. Мы не знаем, сколько существует безымянных колоколов, поэтому, конечно, работы очень много. При поддержке президентского гранта мы запустили уникальный проект — Виртуальный музей колоколов.
«Это мультимедийная энциклопедия, где можно подробно рассмотреть, услышать голос и узнать историю колоколов от Якутии до Южного Урала, рассмотреть высококачественные цифровые 3D-модели 100 колоколов из 17 городов, охватывающие 5 веков. Это огромный труд».
Какие функции у вашего музея?
Как у любого другого: хранение, экспонирование, исследование. Все это разные вещи. Мы занимаемся наукой, мы колокола оцифровываем, определяем химический состав, атрибутируем, ищем мастеров, которые их отлили, определяем годы изготовления. Ну и ведём просветительскую работу, проводим экскурсии, рассказываем о нашем культурном колокольном наследии, о Сибири, о сибирских звонах. Сейчас планируется строительство нового культурно-исторического центра для расширения музея и школы звонарей.
Откуда колокола в вашем музее и все ли они рабочие?
В музее мы собираем предметы, имеющие отношение к колоколам разных эпох со всей Сибири, включая разбитые колокола, которые потеряли свою функцию, потеряли голос. Они не звучат, но имеют музейную ценность как памятники литья, письменности, русской и сибирской культуры и истории. На некоторые недействующие колокола мы отливаем их звучащую копию, чтобы узнать, как колокол пел несколько столетий назад. Много колоколов принесли выпускники школы звонарей, прошлый Владыка передал часть колоколов из Вознесенского собора, с этого, собственно, и начался наш музей.
«Мы 30 лет собирали предметы отовсюду, с церковных колоколен, убеждали батюшек разбитые колокола не сдавать в металлолом, выкупали их в антикварных лавках и на интернет-площадках, выменивали на что-нибудь. Наш музей — это труды многих и многих поколений звонарей».
Какова ценность ваших музейных колоколов?
Вопрос скорее философский. Ценность колокола — как ценность человека. К колоколу на Руси и относились как к человеку. Даже его детали названы как части тела человека: верхняя часть колокола — это голова, скобы, за которые подвешивается колокол, — уши, верхняя часть — плечо. Далее идёт тело, или тулово, губа — нижняя часть, язык. И у него есть голос, как у человека. А раз у него есть голос, значит, есть душа. Колокола даже крестили и давали обычные человеческие имена, а за «неурочный звон» наказывали, судили, ссылали… в общем, относились как к живым существам. Голоса у всех колоколов абсолютно разные, даже если два одинаковых колокола лил один и тот же мастер на одном заводе в одинаковых формах. Есть мнение, что Господь в этом процессе участвует, поэтому русские колокола не подтачивались, не насиловались, как на Западе, — каким родился колокол, так и слава Богу. Поэтому для нас каждый колокол имеет значение и ценность, особенно сибирский. Даже если он невзрачный, кривой, треснутый, неказистый, такие колокола мы любим больше всего, потому что они наверняка рождены в Сибири. Мастерство у наших местных литейщиков было пониже, чем в центральной части России, опыта поменьше, объёмы производства несравнимы с мастерами Москвы, Петербурга, Валдая, но они наши, родные.
Когда ты звонишь в колокола, у тебя такое лицо, как будто ты с нежностью смотришь на близкого, любимого человека. Ты с ними разговариваешь?
Колокола — как люди из далёкого прошлого. Мы не можем встретиться с человеком, которому 150 лет, 200, 400, а через с колоколом можем. И он нам рассказывает свою историю на своём, колокольном языке. Если ты этот язык найдёшь, к каждому колоколу подберёшь подход, почувствуешь его, он откроется и всё о себе расскажет: кто его создал, что он на своём веку пережил, где побывал… У меня было такое время, что я хотел все колокола притащить сюда и обладать ими. А сейчас я достиг такого возраста, когда знание о колоколе становится для меня дороже самого предмета. И мне очень радостно знать, что какой-то там кривой колокол висит на колокольне за 600 километров от Читы, да и слава Богу, пусть он висит, звонит людям. А если нужно, я с ним всегда поговорю.
Текст: Ольга Рахманчук
Видео: Михаил Крючков
Фото предоставлены Новосибирским музеем колокольного звона