На малой сцене Новосибирского академического молодёжного театра «Глобус» готовится премьера «Чайки» по пьесе А. П. Чехова в постановке режиссера и актрисы театра Ирины Камыниной. Ее «Чайка» – история о человеческих страстях, маленьких преступлениях против самих себя и времени, которое проходит, пока человек пытается разобраться в собственной жизни. Мы поговорили с Ириной о чеховском юморе, заброшенной усадьбе, календарях, актерском тщеславии и о том, почему люди, по сути, не меняются уже несколько тысячелетий.
«Чехов – где-то между»
Чехов, может быть немного цинично, назвал «Чайку» комедией, хотя в ней столько боли, несчастной любви и трагических событий. Вы тоже говорите о ней как о человеческой комедии. Насколько жесткой будет ваша «Чайка»?
– Я не стремлюсь ни к циничности, ни к жесткости. Но это действительно очень смешная пьеса. Главное – попасть в нужный тон. Если Чехова чуть пережать, получится Островский. Если не дожать – бытовая драма. А Чехов где-то между. Он тонкий. Его юмор часто живет в паузах. Если правильно сыграть сцену и выдержать паузу, это может быть по-настоящему смешно.
Мы не ищем специально моменты, в которых нужно рассмешить зрителя. Просто я так вижу эту пьесу, так ее читаю. Возможно, в спектакле будут нестандартные решения, но цинизма в нем нет.
Вы описываете «Чайку» как историю о преступлениях человека против самого себя. Что это значит для вас?
– Человек совершает какое-то маленькое преступление, переступает через свои личные моральные принципы. Предает другого, разрушает что-то живое, нарушает закон, который, кажется, прекрасно понимал. Но в этот момент не отдает себе отчета в том, что делает. А потом удивляется последствиям: почему так сложилась судьба, как все вернуть, как склеить то, что разбилось.
Вот, например, Треплев убивает чайку. Это происходит почти случайно. Но ведь чайка – живое существо, у нее есть душа. Он забрал чью-то жизнь. Пусть случайно, но кого-то уже нет на этой земле. У меня в спектакле чайка – это образ некой судьбы, дух озера, шут бога. И убивая кого-то, мы лишаем мир чьего-то дыхания. Так и в человеческих отношениях. Никто не собирается специально разрушать чужую семью, например. Просто влюбился человек, другой откликнулся – и вот уже нарушена какая-то граница. А дальше начинаются последствия.
Мне кажется, Чехов написал поэтическую комедию положений. В ней очень много человеческих страстей и нелепостей. Например, когда смотришь со стороны на влюбленного человека, он иногда кажется очень смешным. Но сам он ничего смешного не видит. Он находится внутри своей страсти.
И вот эти маленькие человеческие преступления могут приводить к большим трагедиям. Кто-то проходит через свое испытание, кто-то очищается, кто-то снова наступает на те же грабли. Мы ходим по кругу, потому что чужой опыт редко становится нашим. Пока сам не поймешь, что произошло, никакие советы не помогут.
«Они живут в этом доме уже очень давно»
Если забыть, что перед нами пьеса Чехова, и просто войти в пространство вашего спектакля, что мы увидим? Какой там воздух?
– Эти люди живут там уже очень давно. Воздух в доме немного застоявшийся. Это неблагополучный, заброшенный мир, в котором все постепенно приходит в упадок. За домом следит непутевый управляющий, дохнут коровы, дохнут куры, все разваливается. И на этом фоне Костя Треплев пытается внести в жизнь что-то новое, что-то изменить. Но мира вокруг давно застыл. Хорошо, если зритель почувствует это запустение не только как бытовую деталь, но и как состояние самих людей.
При этом действие вы помещаете примерно в 1970-е годы. Почему именно эта эпоха?
– Я не стала брать чеховское время, потому что мне хочется визуально приблизить героев к сегодняшнему зрителю. Не хочу, чтобы человек смотрел на них и думал: «Ну да, это люди прошлого века, они так жили». Нет, мы продолжаем жить примерно так же. Просто теперь мы носим джинсы.
А почему именно семидесятые? Мне кажется, это такая условная середина, которая не слишком отличается от шестидесятых, восьмидесятых, а в чем-то и девяностых. В некоторых местах время словно остановилось. Можно приехать в деревню Новосибирской области и увидеть одежду, предметы, обстановку, которые будто сохранились с семидесятых. И рядом вполне может лежать современный телефон. Все времена перемешаны. В нашем доме тоже будет такая смесь. Джинсы, рубашки, поношенные пиджаки. Людям некуда наряжаться, они ходят по одному и тому же дому и носят одни и те же вещи годами.
Но если говорить о времени глобально, я вообще думаю о человеке как о создании Божьем. Мне важно показать, что по своей внутренней природе человек почти не меняется. И в Древней Греции любили, предавали, доводили друг друга до трагедий. То же происходило во времена Чехова и происходит сейчас. Меняются обстоятельства, политические системы, одежда, предметы вокруг нас, но человеческие страсти остаются прежними.
Человечество так и не вернулось в тот рай, из которого было изгнано. И в основе моей «Чайки» – узнаваемость человеческих чувств, слабостей и ошибок. Эта история могла бы произойти практически в любое время.
«Календарные листики всегда с нами»
Вы работаете над спектаклем вместе с художником Алексеем Лобановым. Как складывался визуальный мир «Чайки»? Есть ли в нем предмет, который становится ключом ко всему происходящему?
– Алексей прекрасный художник. В нашей «Чайке» мы создавали мир вместе, но первоначальный замысел был моим. Он помогал воплотить ту картинку, которая у меня возникла в голове.
Декорации будут довольно скупыми, простыми, почти бытовыми. Мне важнее не внешняя эффектность, а атмосфера и актерская игра. Я выстраиваю спектакль через визуально-психологические решения, через то, как человек существует в пространстве и взаимодействует с другими.
А если говорить о предмете, который для меня особенно важен в спектакле, то это календари. Календарные листики летят, время уходит, а человек думает, что у него еще все впереди.
«Я включаю свой волевой луч»
Вы одновременно актриса и режиссер. Как уживаются эти две профессии внутри вас? Актриса спорит с режиссером или они работают сообща?
– У меня очень четкое переключение. Когда я актриса, я актриса. Я хорошо умею исполнять волю другого человека и с удовольствием это делаю. Могу дискутировать с режиссером, если это необходимо, а могу просто следовать его замыслу.
Когда я режиссер, все иначе. К моменту начала работы у меня уже практически целиком сложился спектакль в голове. Я включаю свой волевой луч, свой прожектор и пытаюсь затянуть в него всех артистов. Мне нужно, чтобы они вошли в мое кино, чтобы мой замысел стал им близким, понятным и интересным. Я должна дать им правильный импульс, чтобы они начали играть именно в том направлении, которое я вижу. При этом мне помогает актерский опыт. Если артист чего-то не понимает, я могу проверить решение на себе, показать, где находится нужный поворот, тот самый крючочек, за который нужно зацепиться. Но внутреннего конфликта между актрисой и режиссером у меня нет. Я достаточно четко разделяю эти состояния.
В «Чайке» театр для героев становится и призванием, и способом добиться признания, и попыткой получить любовь. Что, на ваш взгляд, в итоге удерживает актера в этой профессии?
– Мне кажется, если человек действительно нашел свое призвание, то потребность создавать и отдавать становится важнее всего остального. Любовь зрителя – это прекрасно. Но если ее нет, она не должна сбивать тебя с пути. Тщеславие, на мой взгляд, делает человека негармоничным. Если ты занимаешься настоящим искусством, тебе необходимо что-то создавать и отдавать. Полюбят это или нет – уже бонус. Ты не можешь не делать того, что для тебя так же естественно, как дышать.
А вот настоящая любовь в личной жизни – любовь близкого человека, ребенка, друга – это другое. Мне кажется, она важнее эфемерной любви толпы. Это мое личное мнение, но я думаю, что для человека вообще очень важно быть любимым кем-то конкретным.
«У каждого зрителя будет свой герой»
Вы говорите, что в спектакле нет единственного главного героя, что у каждого персонажа своя история. На чьей судьбе всё-таки держится ваша постановка?
– Можно по-разному расставить акценты. Можно сделать спектакль прежде всего о Тригорине, можно – о Треплеве, проследить судьбу Аркадиной или Нины Заречной. В моем замысле эта история все-таки рассказана Ниной. Мы видим путь, который она проходит, то, как она меняется. Поэтому, если выбирать главного героя, я бы назвала Нину Заречную.
Но я не знаю, кого главным героем увидит зритель. И мне это интересно. Каждый может выбрать кого-то своего, увидеть в нем что-то важное, проследить именно его судьбу. Мне кажется, это одно из свойств хорошего произведения: оно не исчерпывается единственным прочтением.
Представим, что спектакль закончился, зритель выходит из театра и какое-то время молчит. О чем вам хотелось бы, чтобы он подумал?
– О себе. Мне бы очень хотелось, чтобы человек что-то понял про себя из этой истории, чтобы в какой-то момент спектакля он с чем-то соединился. Чтобы что-то в него попало.
Может быть, он подумает: «Господи, какой же я счастливый человек». Или, наоборот: «Зачем я это делаю в своей жизни?» А может быть, он что-то не поймет, и ему захочется пересмотреть спектакль.
Главное – неравнодушие. Мне было бы особенно интересно, если бы на «Чайку» пришли люди, которые уже видели разные постановки этой пьесы. Если они знают Чехова, знают его героев, то, возможно, в нашей версии откроют для себя что-то, чего раньше не замечали.
Я не могу заранее решить за зрителя, что именно он должен почувствовать. Но мне важно, чтобы он встретился со спектаклем по-настоящему. А дальше пусть каждый разбирается со своей жизнью сам.
Текст: пресс-служба театра «Глобус»
Фото: Валентин Копалов