В конце прошлого сезона ансамбль Новосибирской филармонии «Маркелловы голоса» отметил свой 30-летний юбилей. В грядущем сезоне его создатель и руководитель отмечает свой личный юбилей. Игорь Тюваев не связывает эти события, хотя почти полжизни отдал коллективу. Мы всё же решили воспользоваться поводом и поговорить с музыкантом о его творческих ориентирах и поисках, нестандартном авторском коллективе, а также узнать, почему его назвали «музыкальным археологом».
Ваш коллектив уникальный. Образованный в трудные 90-е, он постоянно менялся, искал, экспериментировал и продолжает удивлять. Трудно 30 лет быть в тонусе?
Филармония сама по себе явление уникальное. Не только мы, огромное количество филармонических коллективов возникли в 90-х — Павла Шаромова, Аркадия Бурханова, Владимира Толкачева, Сибирский диксиленд… Парадокс в том, что в самые тяжелые для России времена был такой всплеск. Скажу вам честно, 30 лет каждый день удивлять одну и ту же публику очень трудно и ответственно, не каждый может. Наш жанр не зрелищный, в отличие от театра, это искусство в какой-то степени элитарное. Но все те коллективы и их руководители работают по сей день. Я просто боготворю моих коллег, им всем надо памятники ставить. Почему, думаете, они столько лет стойко держатся? 90-е, 80-е, 70-е дали такое поколение. Мы были какие-то… помешанные! Кто — на «Битлз», кто — на старинной музыке, кто-то еще на чём-то, мы собирались вечерами и творили, как сумасшедшие. Спасибо, что нас тогда заметили и поддержали. Это важно! Я думаю, и сейчас бы поддержали, было бы кого! Но преемников что-то не видно, вот что печально! Если молодежь появляется, то быстро исчезает. Но мы пока еще вполне себе, а молодежь, надеюсь, подтянется!
Как вы создавались? Что для вас было важно тогда и остается важно до сих пор?
В 95 году я организовал коллектив, который исполнял малоизвестную, но очень талантливую старинную музыку. Я ее буквально раскапывал, поэтому меня называли музыкальным археологом. Мы и названы в честь незаслуженно забытого Маркелла Безбородого. Он был уникальным церковным композитором 16 века, работал при Иване Грозном, первым положил псалтырь на музыку. Есть сведения, что Иван Грозный был потрясен этой музыкой и издал указ об обучении детей в церковно-приходских школах на основе пения и этого псалтыря. По сути, это первый российский вокальный учебник. В основе нашего репертуара была древняя русская духовная музыка, которой мы до сих пор занимаемся.
Что для меня принципиально важно — мы не поем то, что поют все. Я всегда в поиске. Если духовная музыка, то это древняя музыка до Петровского времени, знаменные, демественные распевы, трехголосное мужское пение, духовные стихи, которые мало кто поет, потому что и нот не найти, и нужной манерой пения никто не владеет. Может быть, именно поэтому нам удается уже 30 лет удивлять публику и собирать полные залы.
Как в вашу жизнь вошла старинная музыка?
Старинной музыкой я увлекся еще в консерватории. Случайно услышал записи эпохи Ренессанса, и меня эта музыка влюбила в себя. Я был настолько поражен и потрясен, что погрузился в изучение. На первых курсах организовали ансамбль старинной музыки при камерном хоре Бориса Певзнера, в котором пел, кстати, Аркадий Бурханов. Борис Певзнер, видя мое увлечение, дал мне возможность сделать одно отделение в концерте «Музыка эпохи Возрождения» с хором. Там пели Павел Шаромов, Ольга Осипова. Мы выступали по музеям. В нашем краеведческом, кстати, уникальная акустика, жаль, что сейчас эту особенность мало используют. Свои первые абонементы «Маркеллы» проводили именно там, еще не будучи коллективом филармонии.
Потом уже в составе филармонии мы начали исполнять различные мессы, кантаты, оратории, как русских композиторов, так и западноевропейских. Открывал Новосибирску с 1995 по 2000 год огромное количество имен неизвестных композиторов. До поездки в Австрию мы пели только старинную музыку. В 95 году не в Москве, ни где-то еще, а в Новосибирской консерватории я стал первооткрывателем кафедры старинной музыки. Сейчас она есть везде, а в Новосибирске, увы, нет. После моего отъезда не нашлось продолжателя.
В какой-то момент вам этого не хватило, и вы пошли копать дальше?
Ну, это классическая схема. Любой коллектив ищет и растет. Мне всегда нравилась этника, я стал экспериментировать с этим направлением. Спели много разной русской этнической музыки, несколько моих любимых программ было посвящено Востоку — «Триумф Востока». Это этническая музыка Ирана, Ирака, Египта, древнего Израиля. Уникальный материал, сделанный на основе репертуара известной в мире группы «Dead Can Dance», которая изучала фольклор стран Востока и сочетала в своем стиле средневековый фолк, этнику, готик-рок, эмбиент. Я кое-что у них взял, что-то сам находил, сделал аранжировки в их стиле и создал необычную программу.
Занимался африканскими барабанами, это всегда всё сидело во мне. Мы спели Африку с чисто африканским фолком. А еще была интереснейшая программа «Бах в Африке», посвященная удивительному Альберту Швейцеру, он всю жизнь прожил в Африке и написал первую монографию о Бахе. Там уже синтез стилей: «Страстей по Матфею», например, и кенийского фольклора. Оказалось, они удивительно подходят друг к другу. Новые участники коллектива были потрясены, как это можно было органично соединить. Всё возможно, главное — вкус. Не просто взять и наляпать Баха. Должно быть вкусно и интеллигентно.
Мне вообще интересен синтез, сочетание несочетаемого. Очень люблю программу «Барокко 21 века». Она про нахождение общего между популярной, но обязательно талантливой эстрадной композицией и Бахом. Как-то на телевидении с инструментом в руках я демонстрировал фрагменты Баха в песне «Рюмка водки на столе». Так что Лепс оправдан. Почему нас трогают некоторые медленные композиции? Просто мурашки идут по коже? Потому что там использована гармоническая фактура 17 века, то самое сочетание гармоний, прямо трафареты. Берешь барочные секвенции и получаешь миллион вариантов мега популярных эстрадных хитов.
Последнее время увлекся стилем минимализма. Классик этого жанра — композитор Филипп Гласс, написал много саундтреков для фильмов. Его опера «Эйнштейн на пляже» — это нечто, идет почти 5 часов. Суть стиля, находка Гласса, — многократное повторение коротеньких мотивов. Играешь, например, арпеджио на одном аккорде 5 минут, на шестую минуту добавляешь одну ноту сверху, потом еще одну. И так далее. Это просто гипноз. На психологию человека эта музыка действует невероятно, буквально засасывает. Я выкопал ноты, сделал выдержки и уже несколько лет мы показываем фрагменты из этой оперы. Нашим зрителям зашло.
Ваши жанровые поиски не знают границ. Но какими компетенциями должны обладать вокалисты, чтобы освоить совершенно разные вокальные стили?
Это моя проблема: вокалист в основном обучен одной манере. Это плохо, но не критично. Всё дело в голове. Если человек подвижный и открыт миру, не закомплексован, у него нет шор, он может спеть всё — и духовный стих в русском народном стиле, и арию Генделя контртенором. Конечно, всё это нужно любить. Последние годы мы занимаемся эстрадой и не боимся скатиться в попсу. Если к этому подходить профессионально, тонко, выбирать не ширпотреб, а жемчужины, почему нет? В принципе, сейчас наш коллектив поет всё — от григорианского хорала 12 века до джаза. И что для меня принципиально, мы не просто поем разные стили, мы поем их аутентично. То есть, если мы берем фольклор, то учимся петь фольклорным звуком, оперу эпохи Возрождения поем в стиле 17 века, к модерну — свой подход. Но я скажу, что иметь в составе подобных певцов трудно. Это единицы, каждый — на вес золота. Мой состав такой, я им доволен. Конечно, он постоянно меняется, это молодой коллектив, вокалисты растут, ищут свой путь, а «Маркеллы» в этом смысле — уникальная школа владения разными вокальными техниками. Нынешний состав, к счастью, стабилен.
Есть границы ваших экспериментов? За что вы точно никогда не возьметесь?
Даже не знаю. Ну, оперетта, наверное, не совсем мое, хотя брался и за нее. Нашли как-то клавир оперетты Оффенбаха «Полет на Луну» и сделали классную театрализованную программу. И электронные эксперименты были, и мультижанровые, соединяющие аутентичный фольклор с электронной музыкой. Мы даже рэп пробовали. Есть такой революционный культовый мюзикл «Гамильтон» — это такой жанровый микс, в котором исторический сюжет подан через хип-хоп, R’n’B, поп-музыку и, в основном, через рэп. Я нашел ноты, мы сделали несколько фрагментов. Рэп нам тоже покорился. Так что, в принципе, нет ограничений.
Учитывая ваши обширные жанровые поиски и разнообразие программ, хочу спросить о ваших зрителях. Они у вас одни и те же или меняются?
В зависимости от того, что кого интересует. Постоянно после концертов получаю письма с благодарностью публики за открытия. Открытия идут до сих пор. 30 лет открытий. Я вам скажу честно, последние годы испытываю проблемы. Уже, кажется, всё испробовали и перепели. Мы всё время держим абонемент. Это очень ответственно, далеко не все хоровые коллективы имеют абонемент. Это обязательства перед зрителями — нельзя схалтурить, нужно каждый раз что-то новое показывать. У нас по 8–10 концертов премьерного плана в сезон. Приходится копать ещё глубже.
Какие ваши последние «раскопки»?
Вот докопался до Древней Греции. Наткнулся в интернете на фольклорный коллектив, который исполняет музыку Древней Греции. На самом деле считается, что такой музыки нет, можно ведь только предположить, какой она была, по найденным древним фрескам, по каким-то намёкам на ноты, расшифрованным знакам. Но эта интерпретация музыки Древней Греции меня поразила. Меня осенило, что надо с ней сделать. Я год занимался подготовкой нотного материала. Музыкальный язык необычный, интересный, очень красивый, иногда шокирует и удивляет. Хотя, в принципе, ничего такого, что перевернуло бы сознание. 18 сентября в зале Дома Ленина мы открываем сезон этой программой под названием «Огонь Прометея». Я решил из этого сделать спектакль. Это всегда интересней.
Вы явно тяготеете к театру. Какое место он занимает в вашей жизни?
Обожаю театр! С ним у меня связи даже дольше, чем с Маркеллами. Когда в 93-м году я вернулся из Грузии, меня тут же пригласили в новый молодёжный театр Афанасьева. Он дал мне попробовать сделать актёрский хор в одной постановке. Это было так необычно, я же привык с профессионалами работать. Начал серьёзно изучать эту тему и понял: тут важен человеческий фактор. Если они тебя любят — всё споют. Перегнул палку — до свидания! С 1993 года с шестилетним перерывом я работаю с Афанасьевым. С его же лёгкой руки попал в театральный институт, где в своё время возглавлял кафедру музыкального отделения.
Ещё у меня есть мой любимый «Старый дом», с которым я сотрудничаю. Недавно принял участие в создании спектакля «Е-ЕЕ-ЕЕ». Смотрели? Там всё наоборот и всё на музыке. Я вначале не понял, как можно так обойтись с бременскими музыкантами. Но когда это начало превращаться в спектакль, я увидел, насколько это гениально. А два года назад меня пригласили в «Красный факел», в нескольких спектаклях нужен был хор. В «Школе злословия» актёры пели многоголосно «Богемскую рапсодию» ансамбля QUEEN без сопровождения. Зрители писали в отзывах: «как классно спели «Маркелловы голоса»! Никто не верил, что поют актёры театра, даже обидно.
В «Пигмалионе» режиссёру нужна была старинная английская духовная музыка XVI века, мое! Но там сложная старинная полифония, а большая часть актёров вообще нот не знает. Мы учили партии месяца три с голоса. Методика работы с актёрами — особая история. Это записывающиеся файлы, нужно каждому прописать аудио, записать голос. Это трудно, но очень интересно.
У меня, кстати, много театральных проектов, и мне жалко, что в стенах филармонии этот формат как-то не очень уместен и принят. У нас, например, есть театрализованная программа «Аллилуйя любви», основана на «Юноне и Авось». Билеты распродаются, как жареные пирожки, мы даже афиш не делаем.
Увидела анонс вашего нового проекта с театром Афанасьева «Хиты средневековья». Расскажите о нем, пожалуйста.
Это не новая программа, она была рождена в голодные 90-е. Сергей Николаевич обратился ко мне: спасай, говорит, денег нет, актёры страдают, нужна какая-нибудь интересная коммерческая программа. Возникла идея синтеза потрясающей, балдёжной поэзии вагантов с театром. Шикарная западноевропейская музыка XIII–XIV веков, добавляешь к флейте и старинным инструментам немного бита, барабанов, актёрского драйва — и вот перед вами практически попсовая танцевальная музыка. Молодые Света Галкина, Ира Ефимова, Коля Соловьёв (царство ему небесное), Сергей Фирсов… В маленьком зале из этого получилось потрясающе интересное шоу. Тогда эта программа просто гремела. Билеты невозможно было купить. Спустя годы на сцене филармонии программа была реанимирована, сейчас уже, получается, третье пришествие. Мне захотелось восстановить эту программу, потому что такая прекрасная сцена появилась у Афанасьева, такие классные молодые актёры. В сентябре её можно увидеть, она будет с новыми номерами, подлиннее, поярче, хотя я не знаю, куда уж ярче…
Вы довольно часто упоминаете Вену. В этой всемирной столице музыки вы прожили 6 лет. Мне понятно, почему вы туда уехали, непонятно, почему вернулись?
До Вены моя карьера была бурной, было столько энергии, что я создавал коллективы один за другим. В Австрии мне прочили продолжение, ну какой музыкант откажется от такого шанса? На самом деле оказалось всё не так. Австрия — это хоровая страна. Там огромное количество хоров и хоровых кафедр аж в трёх консерваториях. Меня пригласили в первую очередь как преподавателя на кафедру старинной музыки, я был профессором Венской консерватории. Но для меня, как для хорового дирижёра, главным было иметь хор. И именно это оказалось огромной проблемой. Я понял, что не могу там руководить хоровым коллективом. Во-первых, хоровой дирижёр должен идеально общаться, донести все тонкости интерпретации, а для этого нужно знать все тонкости языка. Я, конечно, овладел немецким языком, преподавал на немецком и до сих пор прекрасно им владею, но этого мало. Кроме того, ты из другой среды. Как русский дирижёр, ты им интересен. Там огромное количество хоровых дирижёров и хор на каждом углу, но любительский. Я создал ряд проектов, но создать свой профессиональный хор оказалось невозможно.
Я там многого достиг, попал в хор мирового уровня имени Арнольда Шёнберга, о котором мечтал, вначале как певец, а впоследствии как хормейстер. Преподавал в консерватории, выступал как сольный тенор в Венской камерной опере, поработал хормейстером и певцом в опере города Грац… но своего хора мне не хватало, а без этого я жить не могу. Вот такой я больной человек. Мне даже гражданство предложили на пятый год, такого я достиг статуса, это в Австрии из области фантастики. Но было одно условие — отказаться от российского. И для меня это стало решающим фактором. Я решил вернуться к своим Маркеллам, которые, спасибо Павлу Шаромову, сохранились и ждали меня. Вернувшись в 2005 году, я стал счастливым человеком. Здесь я всё-таки на своём месте.
Откуда вы черпаете энергию?
Занимаюсь спортом. Всю жизнь фитнес. Если я не сходил в зал, чувствую себя дряхлым стариком. В последнее время занялся йогой. Это необходимость и потребность. Я думаю, любой дирижёр, особенно хоровой, должен выйти и показать энергию, радость, устремлённость. Если ты выходишь вялый, ты никому не нужен. Ты должен быть сам заряжен и заряжать всех. Я должен быть батареей.
«Маркелловы голоса» представляются мне зеркалом, отражающее творческие интересы Игоря Тюваева, согласны?
Ну, поскольку я называю свой коллектив авторским, конечно. Я имею уникальную возможность делать то, что хочу. Я счастливый человек. Мне многие музыканты, дирижеры из Москвы, из Питера завидуют. Огромное счастье для музыканта работать не по указке, а ориентируясь на свои творческие предпочтения и поиски. «Маркелловы голоса» — это реализация того, что нравится мне. И я очень счастлив, что это нравится тем, кто со мной рядом.
Текст: Ольга Рахманчук
Фото предоставлены Игорем Тюваевым и пресс-службой ансамбля «Маркелловы голоса»